Всегда интересно, когда современное искусство входит в церковь. Дело не столько в провокации – которая уже достаточно предсказуема – сколько в неизбежном смещении смысла: архитектура хранит память о ритуале, а произведение искусства вводит новую форму опыта. Это произошло в Тиволи, в церкви Сан-Винченцо Мартире, средневековом здании, построенном над римской цистерной, где Эмануэле Моретти представил выставку «Сегодня тебе дано жить», куратором которой выступила Арианна Сера, а организатором – ACLI di Roma aps. Центральным элементом проекта стала работа «Мой порог» – большая арка, пересекающая пространство нефа и предлагающая посетителю соотнестись с самой идеей перехода. Живопись, созданная путем наслоения смол и пигментов, покидает традиционную поверхность и становится частью окружающей среды.
Скорее, чем обычная выставка, этот проект представляет собой поле для исследования: зритель не просто наблюдает, но проходит сквозь него, останавливается, взаимодействует с пространством и живописным материалом. Мы обсудили эту тему с Эмануэле Моретти.
Название выставки
Название «Сегодня тебе дано жить» звучит почти как императив. Это экзистенциальное заявление или провокация, адресованная зрителю?
«Это не провокация и не моральный императив. Скорее, это констатация факта. Мы живем в эпоху, когда настоящее постоянно откладывается: оно проецируется в будущее технологий, роста, обещаний безопасности или замораживается в ностальгии по прошлому, которое кажется нам более стабильным. Тем временем, однако, мир продолжает наносить очень реальные раны: войны, вынужденные миграции, неравенство, глубокое одиночество. Отсюда и название. Оно напоминает, что единственное время, которое нам действительно дано, — это сейчас. Не идеальное завтра, а сегодня, со всей его сложностью. В этом смысле выставка не предлагает утешения, но призывает к форме присутствия: внимательно проживать настоящее, признавая, что каждое действие – даже самое незначительное – участвует в плетении мироздания».
Искусство в сакральном пространстве
Выставка в церкви неизбежно означает столкновение с веками изображений и символов. Ваша работа вступает в диалог с этой традицией или предпочитает отстраниться от нее?
«Я не стремился ни к преемственности, ни к разрыву. Церковь — это пространство, насыщенное памятью: веками изображений, ритуалов, тишины, молитв. Когда произведение входит в такое место, оно не может притвориться, что всего этого не существует. Но в то же время нет необходимости повторять этот язык. Мне интереснее создать зону пересечения. Работа не иллюстрирует религиозное содержание, но располагается в этом пространстве как поле для переживания. Живопись не заменяет священное изображение и не оспаривает его. Скорее, она открывает другую возможность: место, где зритель может остановиться, пройти сквозь, задержаться. В этом смысле диалог с традицией происходит косвенно, почти подпольно».
Пороги вместо изображений
Ваша главная работа называется «Мой порог». Почему сегодня искусству, кажется, больше нужны пороги, чем изображения?
«Возможно, потому что мы живем в исторический момент, когда изображения повсюду. Мы производим и потребляем их в почти бесконечном количестве. Но это изобилие не всегда приводит к пониманию; часто оно лишь порождает шум. Порог — это нечто иное. Он не представляет, а преобразует позицию смотрящего. Пересечь порог означает изменить состояние: перейти от одного условия к другому, от обыденного восприятия к более внимательному. Сегодня нам нужны механизмы, которые прерывают непрерывный поток изображений и возвращают время для переживания. Порог ничего не показывает. Он просто просит, чтобы его пересекли».
Живопись как среда
В вашей работе живопись не остается на стене: она вторгается в пространство, почти заполняя его. Это бегство от живописи или способ ее радикализации?
«Я бы сказал, что это противоположность бегства. На протяжении веков живопись ассоциировалась с поверхностью, с перспективным окном, с изображением. Но живопись — это также материя: пигмент, свет, плотность, тело. Когда живопись входит в пространство, она не перестает быть живописью. Она просто раскрывает измерение, которое всегда было неявным: измерение присутствия. В этом смысле мне интересно радикализовать живопись, довести ее до предела, когда она перестает быть просто изображением и становится средой, отношением, пересечением».
Многие современные художники говорят об опыте больше, чем о репрезентации. Это смена парадигмы или просто новая риторика современного искусства?
«Вероятно, и то, и другое. Каждое реальное изменение порождает и новую риторику. Но я считаю, что происходит нечто более глубокое. Мы погружены в чрезвычайно сложные системы репрезентации: медиа, симуляции, цифровые изображения. В этом контексте искусство может выбрать создание других изображений или попытаться создать ситуации реального опыта. Когда зритель проходит сквозь произведение, когда его тело входит в пространство работы, происходит нечто, что не полностью контролируется художником. Произведение становится открытым полем. Это риск, но также и возможность».
Материальность в цифровую эпоху
Материалы ваших работ – смолы, пигменты, слои – создают почти живые поверхности. Это способ вернуть живописи физичность в эпоху, где доминируют цифровые изображения?
«Да, отчасти. Цифровые изображения обладают удивительной характеристикой: они сверхбыстры, нематериальны, бесконечны. Но именно поэтому они рискуют потерять связь с физическим измерением опыта. Живопись же всегда была встречей тела и материи. Пигмент, масло, смола, свет: каждая поверхность хранит время жеста, слоев, ошибок. Мне интересно, чтобы работа сохраняла это почти органическое качество. Не как ностальгия по прошлому, а как способ напомнить, что мир состоит из тел, материи, конкретных отношений».
Потеря контроля и публичный опыт
Посетитель буквально проходит сквозь произведение. Насколько вас интересует момент, когда произведение теряет контроль и становится опытом публики?
«Это один из самых важных моментов. Произведение искусства никогда не бывает полностью контролируемым. В тот момент, когда оно вступает во взаимодействие с тем, кто его проходит, с пространством, со светом, со временем, что-то неизбежно ускользает от первоначального замысла. Эта потеря контроля — не провал. Это точка, в которой произведение перестает быть объектом и становится отношением. Мне очень интересен этот переход, потому что он вводит этическое измерение: произведение существует не само по себе, а в сети присутствий».
Децентрализованное восприятие
В церкви мы привыкли искать центральное изображение для созерцания. Здесь же взгляд, кажется, рассеивается в пространстве. Это преднамеренный выбор?
«Да. Традиция церкви часто строится вокруг визуального центра: алтаря, иконы, священного образа. Это очень мощный механизм. В своей работе я, напротив, стремился создать пространство без иерархии, где взгляд не обязан сходиться в одной точке. Это не означает потерю ориентации, а, скорее, открытие более широкого восприятия. Зритель не просто созерцает: он ходит, приближается, удаляется, меняет положение. Опыт становится динамичным».
Теория и практика
Ваши исследования переплетаются с философией, наукой и психоанализом. Сколько из этого действительно входит в живописную практику, а сколько остается теоретическим горизонтом?
«Теория важна, но она всегда приходит потом. Практика прежде всего рождается из прямого взаимодействия с материалом: цветом, поверхностью, временем работы. Это очень физический, часто интуитивный процесс. Философия, наука и психоанализ — это не инструменты, которые можно применять к живописи. Это скорее горизонты мысли, которые помогают понять, что происходит во время процесса. Концепция запутанности (entanglement), например, интересует меня тем, что она предполагает, что ничто не существует изолированно: каждый элемент является частью сети отношений. В конечном итоге, произведение искусства функционирует так же».
Роль живописи сегодня
Если на протяжении веков живопись была местом изображения, чем она может быть сегодня: поверхностью, средой или мыслительным устройством?
«Я считаю, что сегодня живопись может быть всем этим одновременно. Она все еще может быть поверхностью, потому что отношение между цветом и светом остается одним из самых интенсивных мест визуального опыта. Она может стать средой, когда выходит за пределы стены и входит в пространство. Но прежде всего, она может быть мыслительным устройством. Не в смысле иллюстрации идей, а в смысле создания условий, при которых зритель начинает воспринимать и мыслить по-другому. Во время, отмеченное конфликтами, страхами и постоянным ускорением изображений, возможно, искусство может сделать что-то простое, но необходимое: открыть пространство, где можно остановиться, пройти сквозь, и снова задать вопросы настоящему».
